Постановление Конституционного суда от 27 февраля 2009г.: время перемен для психиатрических дел продолжается

Ершов Юрий Львович

кандидат юридических наук, практикующий адвокат,
доцент кафедры Гражданско-правовых дисциплин юридического факультета Курганского государственного университета, уполномоченный Гражданской комиссии по правам человека России

www.cchr.ru

20 ноября 2007г. было оглашено достаточно революционное Постановление Конституционного суда РФ №13-П по жалобам Абламского, Матвеева, Лобашовой на неконституционность ряда норм Уголовно-процессуального кодекса РФ, ограничивавших процессуальные гарантии для тех лиц, которые были по заключению судебно-психиатрической экспертизы признаны невменяемыми по отношению к общественно опасному деянию. Это повлекло весьма радикальные перемены в рассмотрении судами уголовных дел по применению принудительных мер медицинского характера. «Заочное правосудие» для таких людей осталось в прошлом.

27 февраля 2009г. Конституционный суд РФ огласил еще одно ключевое в этой сфере Постановление №4-П по жалобам Штукатурова, Гудковой, Яшиной на неконституционность положений Гражданско-процессуального кодекса РФ и Закона РФ «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании». В данном случае дело вновь коснулось «заочного правосудия», но уже в гражданских делах о признании гражданина недееспособным.

Эти два акта сложно переоценить: они создают качественно новую, основанную на соблюдении прав человека, основу судебного подхода применительно к двум краеугольным правовым категориям. То есть к вменяемости (и невменяемости как ее антиподу), а также к дееспособности и ее противоположности — недееспособности. Несложно заметить, что эти категории представляют собой фундамент правового положения личности в России. Причем, хотя правосубъектность гражданина чаще принято рассматривать изолированно в каждой конкретной области — отдельно в уголовном праве, отдельно в праве гражданском и других отраслях, в жизни же они не имеют таких четких границ и, по сути дела, просто характеризуют человека с той или иной точки зрения в отношении производства судами дел с его участием.

Нельзя не заметить, что обе эти категории, обусловливающие правовое положение человека как субъекта права, тесно связаны с состоянием его сознания и воли. А отсюда огромное влияние, которому они подвержены со стороны психиатрии. Мало помалу это влияние стало таким большим, что практически вытеснило право из решения вопросов вменяемости и дееспособности человека.

Как это произошло: изначально правовые понятия, они все более и более стали решаться не судом (правовым органом), а комиссией экспертов-психиатров — медицинским органом. То есть, суды постепенно все меньше вникали в суть вопросов. Все больше они передоверяли свои полномочия экспертам. Приносимое в суд экспертное психиатрическое заключение практически предопределяло исход дела. Доходило до того, что суды не принимали во внимание вопиющие искажения фактов и подтасовки в подобных заключениях. Оно почти «автоматом» утверждалось судом со словами типа, что «у суда нет оснований сомневаться в выводах экспертов». При этом суд, казалось бы, вполне разумно утверждал, что он, суд — не специалист в вопросах психиатрии. Возможно. Вот только недееспособность, как и невменяемость, никогда не были вопросами психиатрии. Это юридические вопросы, и решать их следует на основании правовых признаков органам права. А уж доказательства, конечно, могут быть разными, и справедливо процессуальное законодательство говорит, что заключение эксперта — это просто одно из доказательств, которое подлежит оценке в совокупности с остальными доказательствами.

В итоге описанных выше процессов основные процессуальные кодексы, уголовный и гражданский, а также практика их применения сложились так, что меньше всего на свою судьбу мог влиять сам человек, чья судьба решалась с точки зрения его вменяемости или дееспособности. Такое лицо по странному капризу процессуального законодательства перешло из разряда «субъект права» в состояние «объект права». Оно потеряло возможность хоть как-то выражать свою волю, хоть в какой-то степени влиять на ход процесса. То есть попросту какие-либо права в процессе рассмотрения своего дела перестали принадлежать такому человеку.

Пожалуй,  апогеем этого процесса стало положение дел, закрепляемое ст. 284 ГПК РФ, позволявшее суду даже не вызывать в заседание лицо, которое кто-то решил лишить дееспособности, если это лицо «по состоянию здоровья» не могло присутствовать в процессе. Правда, в невозможности этого еще надо было убедиться. Ведь, наверное, для этой цели суду надо было бы лично пообщаться с человеком, дабы лично это установить? Нет, для этого судам стало хватать чьего-то мнения. Например, мнения врача-психиатра. После чего дело рассматривалось в один прием. Одна сторона — инициатор недееспособности — в процессе присутствует и выражает все свои убедительно оформленные аргументы в пользу того, что дееспособность другого человека — отсутствующей стороны — ему же самому во вред, и его надо от самого себя защитить, лишив этой самой дееспособности.

В деле каждого из заявителей, чьи жалобы рассматривал Конституционный суд РФ, была сторона, чьи интересы шли явно вразрез с интересами заявителя. Эта сторона стала инициатором признания заявителя недееспособным. А каждый из заявителей не был вызван в суд именно потому, что некто говорил суду, что он по состоянию здоровья в суде быть просто не может (настолько плох). Как правило, это подкреплялось заключением психиатров. И суд лишил каждого из заявителей дееспособности, даже не пригласив их в заседание. Поэтому случалось так, что люди узнавали о том, что они уже лишены дееспособности, лишь спустя длительное время, порой — больше года. А ведь даже средневековые суды святой инквизиции — и те проходили с участием «ведьмы».

Особенным в этом смысле является дело Марии Афанасьевны Яшиной. Особенное оно от того, что в ее случае один и тот же судья Железнодорожного суда г.Москвы вел параллельно два дела: в одном Мария Афанасьевна предъявила к сыну иск жилищного характера. А в другом, уже по заявлению сына, ее признали недееспособной. Без ее личного участия и без вызова в суд, так как она «не может принимать участие в слушаниях». Иногда такой прием используется в рассуждениях: идею доводят до крайности, граничащей с абсурдом, чтобы показать, какова она в своих крайних проявлениях. Но редко бывает такое, чтобы эта граница была ясно обозначена в жизни. Случилось следующее: в одном деле судья принимает от женщины заявления, рассматривает ее ходатайства, а другом деле тот же самый судья заочно лишает  ее дееспособности как не могущую принимать личное участие в слушаниях. Разница в этих делах составила два дня.

Важным является то, что сейчас этому положению дел Конституционный суд РФ положил конец. Именно суд и является тем уполномоченным государством органом, который непосредственно, а не чужими глазами, должен убедиться в том, каково действительное состояние человека и насколько он на самом деле нуждается в какой-то посторонней помощи. Особенно «помощи», влекущей полную утрату контроля над своей же жизнью. Кстати, выяснить надо и то, как сам человек относится к идее потерять дееспособность и приобрести взамен опекуна, через которого отныне будут решаться все юридические вопросы. Нет ли между таким человеком и заявителем конфликтов. Да много чего еще может выясниться, если дело рассматривать с участием двух сторон.

Другим важнейшим последствием Постановления от 27.02.2009г. является тотальная защита прав недееспособных граждан от их госпитализаций в психиатрические стационары. По закону РФ «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» опекун мог инициировать госпитализацию подопечного в психбольницу без всякого согласия такого подопечного с одной стороны, и без всякого судебного контроля, с другой. Стоит ли говорить, насколько это было удобно для тех, кто в силу каких-либо причин хотел причинить человеку вред? Его слов о желании госпитализировать подопечного в стационар было достаточно. И не важно, каково желание самого недееспособного, каково его действительное состояние.

Сейчас, к примеру, в Екатеринбурге прокуратура предъявила к психиатрам как минимум пять исков — именно как к недобросовестным опекунам, которые использовали свою власть над подопечным во вред последнему, но во благо себе. И вот тут как раз прокуратура выявила один такой удобный «сценарий»: опекун заселялся в квартиру подопечного, регистрировался там, приватизировал(!) ее, после чего отправлял подопечного в стационар на неопределенный срок. И оставался полновластным хозяином жилплощади.

Или другой вариант, попроще: психиатр–опекун с семьей просто въехала в квартиру недееспособного пациента, а подопечный, как-то уж так совпало, на длительный срок «уехал» в психиатрическую больницу. Больше года опекун бесплатно пользовался чужим жильем.

Еще один типичный сценарий касается организаций социальной защиты: детских домов, домов-интернатов, психоневрологических интернатов, домов престарелых и пр. Их «ноу-хау» по контролю за своими обитателями также базировалось на указанной норме: они могли любого недееспособного жителя направить в психбольницу в качестве способа наказать за «нелояльность» режиму, за малейшую провинность, за действительный или придуманный грех. Известный пример последних дней: подобные регулярные расправы над воспитанниками детского дома в Тульской области.

Теперь, после признания этой нормы неконституционной, направить в психиатрическую больницу недееспособного гражданина принудительно даже опекун без судебного контроля не сможет.

Судебной системе, очевидно, потребуется перестроиться с учетом принятых решений. Более того, человек, который был также лишен дееспособности заочно, может требовать отмены решения, ведь неконституционность означает, что в его деле суд применил закон, противоречащий Конституции РФ. В этом случае решение должно рассматриваться как незаконное, так как существует акт высшей юридической силы непосредственного применения.

Чтобы оставить комментарий, воспользуйтесь вашим аккаунтом социальной сети Login

Подпишитесь на нашу рассылку